7 495 212 91 91
107023, РФ, Москва,
Барабанный переулок, д.3
info@keypartner.ru

Инвестиционный климат в России

18.04.2011

Полностью программу можно прослушать и прочитать здесь

Каковы основные факторы улучшения инвестиционного климата в России? Какова реакция российского бизнеса на предложенные Президентом РФ меры?

– Здравствуйте, господа. Некоторое время назад президент Медведев объявил, что у нас плохой инвестиционный климат в стране, и предложил несколько направлений его срочного улучшения. Это быстро окрестили в прессе десятью медведевскими ударами. Мы сейчас поговорим о том, как эти удары встретит российский бизнес, на благо которого они, в сущности, и направлены. У нас в студии президент Общероссийской общественной организации «Деловая Россия» Александр Галушка. Здравствуйте, Александр Сергеевич.

– Здравствуйте, Александр Николаевич.

– Как вам понравились эти десять предложений?

– Пожалуй, это лучшее, что сказала власть об улучшении инвестиционного климата за последние несколько лет.

– Ну–у, сказал панка: жух дам; уже приятно, что сказали. А вы ожидаете, что это будет сделано?

– Когда сказали и начали с того, что нужно снизить обязательные страховые взносы (то, что раньше называлось единым социальным налогом), то это вселяет оптимизм. Потому что это, наверное, сегодня одна из острых и болезненных проблем для предпринимательской активности.

– Александр Сергеевич, мы же с вами оба помним, что до того момента, когда эти повышенные взносы вошли в силу, примерно два года бизнес верещал, как резаный, что этого делать не надо, что это контрпродуктивно, что это зарежет то немногое, что еще шевелится, и никто не слушал. Вот, прошло всего несколько месяцев, решили все-таки снизить. Как вы полагаете, что случилось?

– Мне кажется, услышали.

– Понятно. Я ожидал все-таки более приземленного ответа. Например, увидели, что бизнес пошел в тень, что бизнес начал дохнуть.

– Знаете, я могу из собственного опыта сказать. Нам потребовался год, чтобы пройти по всем кругам правительства, начиная от замминистров, потом министров, потом вице–премьеров, чтобы добиться того, чтобы 24 декабря это обсудить с премьером. В течение трех часов мы достаточно подробно, выверенно и аналитически, на наш взгляд, точно изложили ему все последствия, к которым приведет повышение страховых взносов. Итогом стало его поручение проработать возможность снижения страховых взносов. И, в общем-то, то, что сделал Дмитрий Анатольевич Медведев, он не просто сказал «возможность», а что их надо снижать.

– Секундочку. Еще раз. Мы только что услышали, что 24 декабря 2010 года, то есть ровно за неделю до вступления в силу повышения взносов, Владимир Владимирович Путин дал распоряжение подготовить их снижение.

– Проработать возможность.

– Проработать возможность. Я понял. Забавно, что этого не случилось по меньшей мере на полтора года раньше. Хорошо. А все остальное? Тут на самом деле вопрос-то практически бесспорный – этого повышения делать было нельзя. Это была вульгарная ошибка. Не будем говорить «вульгарная» – это была ошибка. Она исправляется – слава Богу. Про все остальные меры?

– Хотя слово «вульгарная» – очень точное. Все остальные меры. Первое, что нас привлекает, – это создание долгосрочного плана закупок естественных монополий и госкомпаний. На минуточку отмечу, что объем рынка до 8 трлн рублей, и этот рынок станет для нас открытым, и понятным, и прозрачным. Второе – это введение позиции уполномоченных по защите прав инвесторов в восьми федеральных округах. Хотя, конечно, было бы очень здорово, чтоб появился и единый общероссийский уполномоченный. И причем было бы здорово, чтоб изначально конструкция была такова, чтобы была не реактивная позиция (вот, возникла проблема, есть пожарные, которые будут тушить), а проактивная. Потому что такие вопросы, как инвестиционный имидж России, продвижение России как инвестиционной площадки за рубежом, они остаются открытыми, и появление такого общероссийского уполномоченного могло бы быть очень позитивным.

– Секундочку, я не очень понимаю. Про инвестиционный имидж России за рубежом говорится без перерыва все последние 20 лет…

– Но мало что делается.

– А что будут делать эти самые омбудсмены, говоря модным словом? Что они сделают такого, чего нельзя было делать без них?

– Мы сейчас обсуждаем это с правительством. И в чем мы видим наибольшую ценность, которую могли бы создать эти омбудсмены по федеральным округам. На наш взгляд, это должны быть вице-губернаторы регионов, которые реально добились успеха в улучшении инвестиционного климата.

– То есть вы хотите человека, допустим, из Калужской области, от которого там есть польза, выдернуть с его места, посадить его в Центральном округе в Москве, чтобы он давал советы остальным губернаторам?

– Не давал советы, а был фактически мультипликатором лучших практик, распространителем лучших практик.

– То есть вы хотите выдернуть успешного вице-губернатора, чтобы он делал то, что должны делать мы, газетчики?

– Почему газетчики? Он же не газетчик будет.

– Распространение практик – это вопрос СМИ.

– Нет, не только. Это и вопрос административного ресурса и воли соответствующей.

– То есть воля, которую проявляет господин губернатор в Калужской области, должна быть репродуцирована через механизм омбудсмена на какого-то губернатора в соседней области, который воли не проявляет.

– Да.

– Может, проще поменять губернатора?

– Я думаю, это следующий шаг. Но одно другому не мешает.

– Значит, от омбудсменов польза пока такая большая, но расплывчатая. Что еще?

– Кроме того, выведение из советов директоров чиновников очевиднейший конфликт интересов устраняет.

– Да, бесспорно. С этим спору нет. Спор есть с другим. Во-первых, не все понимают пока, хотя вроде бы уже телодвижения сделаны достаточно заметные, не все понимают, в какой степени это будет выполнено. Ну, вот, совсем недавно министр финансов Кудрин уже заявил, что в советах директоров госкомпаний чиновники должны остаться в ранге замминистра. Крупных не надо, а мелочь пусть посидит. А какая тогда разница?

– Да почти никакой.

– А в чем тогда дело?

– Ну, наверное, это такая ползучая реакция бюрократии более низкого уровня.

– Вы и представляемая вами «Деловая Россия» считаете, что это абсолютно правильно?

– Правильно.

– А скажите мне, пожалуйста, тут возникает некоторое, у меня, например, сомнение. Значит, эти люди: Сечин, тот же Кудрин, Набиуллина и прочие видные люди из правительства – сидели в советах директоров не по собственной воле, а по должности, как писали в старые времена, просто по своему положению в правительстве, и ретранслировали правительственный взгляд на то, как должна развиваться российская экономика, через свое присутствие в этих самых советах директоров. Они там более не присутствуют. А как будет ретранслироваться?

– Директива. Директива государства своему представителю в совете директоров. Но не чиновнику. Потому что когда в одном лице управленец компании и регулятор – это явный конфликт интересов.

– Да нет, я же не спорю. Я только хочу понять. А кто директивы делает?

– Правительство.

– Нет. Имя, фамилия? Ведь директивы будет делать человек либо в Росимуществе, либо в департаменте МЭРа.

– Да.

– У него не тот же кругозор, что кругозор вице-премьера. Эти директивы же будут неравноценны?

– Эти директивы будет подписывать вице-премьер. Но что, таким образом, разделяется? Зерна от плевел. Государство как собственник не утрачивает своих полномочий по управлению этими компаниями, но вместе с тем устраняется возможность или она снижается, скажем так, использования административного ресурса в конкурентной борьбе.

– Я согласен, Александр Сергеевич. У меня только небольшие сомнения, которые, мы с вами увидим, еще проявятся дальше. Дальше. Понял: это мы похвалили, это похвалили… Эти самые фонды инвестиций. Как вы к ним относитесь?

– Это одна из самых лучших практик международных, и фактически в чем эта практика состоит? В том, что государство осуществляет бюджетные инвестиции в расширение налоговой базы. Вот, это та логика, которой нам очень сильно не хватало. Мы, когда говорили об инвестициях и бюджете, рассуждали исключительно исходя из выпадающих доходов. Но это же выпадающие доходы, которые порождают будущие доходы бюджета, и фонды такие, если посмотреть зарубежный опыт, именно в этой логике работают. Бюджетные инвестиции в расширение налоговой базы. Когда они софинансируют напрямую инвестиционные проекты через участие, в том числе в капитале компаний, которые реализуют эти инвестиционные проекты. И важно оговориться: всегда устанавливаются ограничения по объему участия, действительно, оно, как правило, не превышает 25%, и устанавливаются ограничения на участие в вопросах управления, то есть без участия в вопросах управления. А так это одна из лучших практик.

– Видите, какое дело, Александр Сергеевич, мне не хочется, но я должен выступить с некоторой долей скепсиса. В самом начале 1990-х, я хорошо помню, потому что я только-только начал заниматься журналистикой, мы еще тогда в газете «Коммерсантъ» очень оживленно обсуждали инициативу тогдашнего правительства (еще гайдаровского правительства) так называемого четвертого рубля. Что бюджетные деньги будут вносить четвертый рубль в разумные инвестиционные проекты, и всем будет хорошо. Это было произнесено 20 лет назад, это произносилось с интервалом в полгода все это время.

– Инструментов не было.

– А какой для этого нужен инструмент?

– Такого рода фонд – это и есть практический инструмент. Фонд поддержки прямых инвестиций.

– То есть эти самые программы, которые клепал МЭР, они не годились для этого? Этот самый фонд будет годиться?

– Это другое. Фонд – это институциональная, в том числе профессиональная команда, которая это может профессионально и компетентно делать. И говорилось много, но не делалось же ничего.

– Почему, были совместные иллюзии… доинвестирование четвертого, пятого рубля – все это случалось. На федеральном уровне, на региональном.

– Ну, если мы вспомним даже период, когда это происходило, когда там сотнями процентов инфляция измерялась, очень была сомнительная эффективность этих мер.

– Хорошо, хорошо. Тогда вот какой вопрос. Все вам нравится, что провозгласил господин Медведев, значит, все будет хорошо. А вот я тут прочел, что незадолго до этого медведевского выступления в Магнитогорске вы совместно с господином Яковлевым из Высшей школы экономики, который тоже недавно у меня тут, правда, по другому поводу был, выдвинули свой план действий по улучшению инвестклимата. Вы совпали в чем-то с президентом? Вы в чем-то пошли дальше? Вы в чем-то пошли ближе, чем он?

– Вы знаете, в чем мы совпали. Во-первых, о чем идет речь. Мы полгода назад подготовили ежегодный экономический доклад «Деловой России» (он седьмой уже по счету), который называется «Кардинальное улучшение инвестиционного климата», он полностью этому был посвящен. И главное, что в этом докладе, смысловое ядро – фактически мы отметили, что если мы хотим не говорить и рассуждать о модернизации, а к ней приступить, то центральное звено успешной модернизации – это кардинальное улучшение инвестиционного климата. Модернизация практически требует сотен миллиардов долларов прямых инвестиций. И чтобы эти миллиарды долларов пришли, нужен не такой инвестиционный климат, который у нас есть. Это первое. То есть для того, чтобы модернизация состоялась, нужно улучшить инвестиционный климат; а ее практическое измерение, главный эффект и для нашего населения, и для бизнеса, и для государства, – это создание новых высокопроизводительных рабочих мест.

– Логично.

– То есть инвестиционный климат должен именно в это и конвертироваться. Вот, на наш взгляд, фактически это стратегия модернизации, кратко сформулированная. Президент в своей магнитогорской речи эту стратегию предложил обществу. Очень отрадно, что мы от разговоров о модернизации все-таки перешли уже к осмысленной стратегии.

– Так в чем ваши предложения отличались от магнитогорских десяти?

– В чем наши предложения? Они все-таки несколько шире, и, конечно, магнитогорские десять предложений ни в коем случае нельзя назвать исчерпывающими. Но то, что они актуальны, практичны… Я бы сказал: президент вдруг показал такое прочтение инвестиционного климата глазами инвесторов. Ведь это один из важных факторов успеха в этом деле – улучшение инвестклимата. Когда мы на него смотрим глазами потребителей, инвесторов.

– В общем, когда ты делаешь манок для утки, то, пожалуйста, кричи утиным голосом…

– Да.

– Это логично.

– То же самое с инвестиционным климатом. Нужно на него посмотреть глазами инвесторов, и тогда абстрактные рассуждения об инфляции, приватизации, либерализации приобретут конкретное практическое наполнение и другие практические меры в реализации, если именно глазами инвесторов на это посмотреть. Это первое. То что, собственно, инвестиционная философия, инвестиционная стратегия, предложенная «Деловой Россией», была востребована президентом. Конечно, нас это очень порадовало.

– То есть вы видите в президентской речи прямой отголосок ваших предложений? А чем они были шире, вы сказали?

– Да, в чем шире. У нас целый блок предложений касается федерального уровня. И этих предложений ключевых порядка двадцати. Но, наверное, еще более интересен наш блок предложений регионального уровня. Мы проанализировали лучшие региональные практики, которые сложились у нас в России, по привлечению инвесторов, и ясно, что картина очень дифференцирована от региона к региону. Очень. И мы знаем о худших практиках – это рейдерство, коррупция, неприятная административная среда, об этом все хорошо известно. А нам интересны были лучшие практики. И эти лучшие практики были систематизированы в модельную программу улучшения инвестиционного климата, причем для нас ситуация такова, что «Деловая Россия» не является научно-исследовательским институтом. Мы объединение этих сообществ.

– У вас должно быть гораздо больше чутья прямо от корней травы.

– Да, к тому, что реально работает. И вот наша программа модельная – это восемь страниц текста, 50 конкретных мер, лучших мер, которые, на наш взгляд, и создают…

– И какова пока судьба этих восьми страниц?

– Судьба восьми страниц такова, что они поддержаны правительством. Факт наличия этой модельной программы послужил основанием, для того чтобы президент дал поручение регионам – в каждом регионе программу улучшения инвестиционного климата разработать. И 22 апреля мы проводим первую видеоконференцию с регионами вместе с первым вице-премьером Шуваловым, который ответствен за инвестклимат в России. Фактически предмет этой конференции – это объяснение регионам, чего от них хочет президент. И нам отрадно, что с федерального уровня это объяснение будет построено на том, что на инвестклимат нужно посмотреть глазами инвесторов – «Деловая Россия» это сделала, мы бы хотели вам об этом доложить.

– Очень хорошо. Очень хорошо. У вас, по-видимому, есть региональные отделения, у вашей организации?

– Да, они есть во всех регионах.

– Так самое время их использовать.

– Абсолютно верно. По ту сторону барьера…

– А-а, значит, с этой стороны будете сидеть вы с Шуваловым, а там будут сидеть ваши…

– Да, абсолютно верно. И только, на наш взгляд, в таком диалоге потребителей и производителей инвестиционного климата он и может лучше рождаться. Если говорить об этих лучших практиках, они абсолютно конкретны. Это не толстые программы, мы их начитались, даже возникло отторжение, и отторжением стала лаконичность восьмистраничного материала. И первое, на что мы обращаем внимание, все зависит от позиции губернатора.

– Извините, Бога ради, но это уж никак не открытие.

– Да.

– Проблема первого лица многократно изучена.

– Абсолютно. Еще Карамзин об этом писал.

– Да я боюсь, что это еще у Софокла было. Ну, неважно.

– Ну да… Что для России гораздо важнее 50 хороших губернаторов, чем хорошие законы. Это еще Карамзин.

– Не готов согласиться, но не будем ударяться…

– Думаю, что нужно и то и другое просто на самом деле.

– Да, просто, если в хороших законах и проявляется хороший губернатор, обратное не очевидно.

– Да. Но когда губернатор дает свой мобильный телефон инвесторам, очень интересно, как это срабатывает. Звонят ему редко, люди серьезные, зачем просто так тревожить первое лицо, а вот административный аппарат работает четко. Потому что какая-то коррупция, намеки на ненадлежащее исполнение своих обязанностей прямых, они почему устраняются? Если это происходит, прямой звонок губернатору – и человек больше не работает. Достаточно двух таких примеров, чтобы административный аппарат полностью перенастроился. Интересно то, что мы это наблюдаем практически.

– Приятно вас слушать. Не надо сказки «Король-Олень», прям все хорошо.

– А еще вы знаете, что интересно. Что разные губернаторы на это по-разному реагируют. Одни говорят: да, это интересная мера. А другие от нее – не буду называть фамилии – убегают, потому что это другая работа. Это другой характер построения даже аппарата.

– Хорошо, давайте вернемся от губернаторов чуть повыше, потому что губернаторы – люди подневольные, как мы знаем, в какой-то степени. Скажите, пожалуйста, вот вы возглавляете группу экспертов «Стратегии 2020», которая должна выдвинуть системные предложения по налоговой политике. Что вы собираетесь в этих предложениях нарисовать? Очевидно, это имеет прямое отношение к инвестиционному климату?

– Да. Жаль, что ушли от губернаторов. Хотел две цифры.

– А времени мало. Ну, давайте, две цифры.

– Две цифры. Калужская область. Объем прямых иностранных инвестиций на душу населения – второе место в России. Ульяновская область – первое место в Приволжском федеральном округе по объему прямых инвестиций на душу населения. Заслуга исключительно губернаторов. Несырьевые дотационные регионы вышли на первые места только потому, что все пошло от первого лица.

– Вот на этом самом кресле два, что ли, дня назад сидел господин Артамонов, мне кое-что рассказывал.

– Да, хорошо. Теперь по налоговым предложениям.

– Давайте по налоговым.

– Да, ключевая идея в чем состоит? Мы понимаем, что мы зажаты социальными обязательствами, которые приняты на себя государством, и это действительно очень снижает пространство для свободы действий. Но вместе с тем на что мы обращаем внимание? На то, что у нас ряд налогов аномально низок. Например, налог на имущество физических лиц мы собираем 15 млрд рублей и при этом объем сбора этого налога меньше, чем затраты на его администрирование. Мы наблюдаем акцизы на табак самые низкие в Европе, в самой курящей стране в мире. Мы наблюдаем очень низкие акцизы на крепкий алкоголь при том объеме смертности и питья, который…

– Абсолютно правильно.

– Мы оценили бюджетный потенциал этих источников. Он составляет триллион с лишним. Причем, что интересно, помимо «Деловой России» независимые оценки сделала Российская экономическая школа и Институт Гайдара. Российская экономическая школа – по табаку, Институт Гайдара – по алкоголю. У нас, допустим, по табаку мы оцениваем потенциал в 800 млрд – потенциал бюджетный, Российская экономическая школа – в 744 млрд. По алкоголю мы оцениваем бюджетный потенциал в 400 млрд, а Институт Гайдара оценивает его в 370 млрд.

– А скажите, пожалуйста, когда вы делаете такие вещи, вы оцениваете побочный эффект?

– Конечно.

– Переход к самодельным напиткам в случае алкоголя? Бросание курить в случае табака?

– Безусловно, все эти эффекты оцениваем. Более того, есть референтный пример Украины. Украина за последние два года восемь раз подняла акцизы на табак. Восемь раз! Табачных бунтов никаких, в 3,7 раза увеличились поступления в бюджет, на 12% сократилось потребление, на 2% вырос контрафакт. Это Украина. Более бедное и более слабое государство.

– Ну что, очень близкий пример, он достаточно показательный для нас.

– И не только Украина. Вся Восточная Европа прошла через этот путь.

– Ну, там немножко не такая жизнь. На Украине-то практически такая же.

– Она близкая как минимум.

– Да.

– Поэтому это тот путь, где мы не прокладываем лыжню, а идем по тому пути, по которому идут десятки стран.

– Опять же вопрос. Я понимаю, что это вопрос не к вам, но все-таки безумно интересно. По моим совершенно достоверным сведениям, и про акцизы на табак, и про акцизы на алкоголь премьер-министру говорили все те два года, когда висело повышение ЕСН, и что-то не сработало. А теперь что-то сработает, да? Или вы не надеетесь, что сработает?

– Знаете, на наш взгляд, может быть, недостаточно убедительно и аргументированно говорили, и почему-то (это, конечно, частное, субъективное ощущение) сложилось ощущение, что не очень-то и говорили. По крайней мере, не говорили в терминах точной оценки бюджетного потенциала. А давайте посчитаем, вот ясная картинка: у нас в России, страны Восточной Европы, Украина, Прибалтика. Настолько очевидно это все становится.

– Хорошо.

– И в этом случае, когда мы повышаем одни налоги, у нас есть возможность снизить другие налоги. Те налоги, по отношению к которым чувствителен экономический рост. Это, прежде всего страховые взносы, это НДС, это налог на прибыль. Таким образом, на наш взгляд, есть потенциал для налогового маневра, то есть снижение одних налогов, увеличение других, причем этот маневр что дает? Он дает лучшую структуру налоговой системы, такую структуру, при которой и стимулируется экономический рост, и исполняются социальные обязательства.

– Меня можно не убеждать. Мне это нравится.

– Кроме налогов, которые аномально низки, хочу отметить еще и наши ресурсные платежи – НДПИ на газ, НДПИ на нефть, особенно на газ, когда мы видим, что налоговая нагрузка в газовом секторе, если даже ее с нефтяным сектором нашим российским сравнить, она в два раза ниже.

– Мне и это нравится. Порадуйте меня еще раз, расскажите что-нибудь в таком же духе мажорности про тарифы на товары и услуги естественных монополий.

– Да, про тарифы на услуги…

– Потому что это ведь тоже прямо относится к инвестклимату?

– Да, это прямо относится к инвестклимату, потому что инвестклимат глазами инвесторов – это не абстракция, это благоприятная административная среда, доступная инфраструктура, нормальные тарифы, нормальная налоговая система, доступное финансирование и обеспеченность кадрами и поставщиками производств. Очень конкретные меры, которые за этими факторами стоят. По поводу тарифов естественных монополий. Если разрешите, два слова по НДПИ на газ.

– Да, пожалуйста.

– По расчетам Экономической экспертной группы, минимальный потенциал повышения НДПИ на газ составляет 800 млрд рублей, минимальный. Это еще не говоря о выравнивании с каким-то там мировым уровнем. Теперь тарифы. Мы провели анализ того, как финансируются компании, тарифы которых регулируются. И что нам ясно бросается в глаза? Что они явно недокредитованы. Явно. Сравниваешь напрямую с зарубежными компаниями-аналогами и видишь, что по всем соотношениям они явно недофинансируются. Почему? Логика их действий: мы лучше поднимем тариф, чем будем брать кредит. И вот общий потенциал, общий потенциал увеличения заемного финансирования по этим компаниям (вместе с инвестиционной группой «Атон» мы этот анализ провели) оценивается порядка 2 трлн рублей. И смысл в том, что за счет заемного финансирования могут быть удовлетворены инвестиционные потребности этих компаний. Без повышения тарифов. Максимум, о чем мы можем говорить, – это рост тарифов в размере процентной ставки кредита, но и то только в каком случае? По идее те инвестиции, которые реализуются, они позволяют обслуживать эти кредиты, за счет них они и могут быть погашены. Поэтому первое, на что мы хотели обратить внимание, что рационализация финансирования, нормальная организация финансирования деятельности этих компаний…

– Ну, все-таки эти компании очень разные. Но вы говорите сейчас усредненно.

– Да, усредненно и в целом… содержат в себе серьезный потенциал не роста тарифов. Кроме того, на что мы обращаем внимание? Конечно, на непрозрачность деятельности этих компаний. Мы бы хотели видеть очень четко не только структуру их расходов, а досконально все эти расходы. И мы бы хотели понимать, за счет наших денег какие расходы осуществляются. И я думаю, что наверняка, увидев их, сделав, вы знаете как, из-под стола на стол, думаю, что явно мы увидим резервы для оптимизации.

– Не дождетесь вы, чтобы все это лежало на столе, но мысль вашу я понимаю. У нас с вами остались буквально считанные секунды, последний вопрос вот какого рода. Вы справедливо заметили, что в числе важных факторов для инвестиционного климата – фактор кадровый.

– Да.

– Как вы относитесь к предложению ваших коллег из РСПП о резком изменении Трудового кодекса?

– Вы знаете, на наш взгляд, все-таки Трудовой кодекс у нас несовершенен…

– На свете все несовершенно.

– …и главное, он не обеспечивает должной, на наш взгляд, гибкости рынка труда, но все-таки не это главный вопрос. Главный вопрос, чтобы кадры стали квалифицированными. И если посмотреть на ключевую, на наш взгляд, нерешенную проблему за эти 20 лет реформ – по производительности труда, мы как отставали (как Советский Союз), настолько же отстаем уже как современная…

– По некоторым цифрам вроде бы немножко дальше отстаем.

– Ровно настолько же. Есть исследования Маккензи – глобальный раунд сопоставления ВВП. Если в целом по экономике взять, СССР отставало на 29,4% от производительности США. Современная Россия – 29,5%. На десятую процента изменилось. Вот есть треугольник классический: приватизация, либерализация, инфляция. В этом треугольнике мы отставание по производительности не преодолели.

– Да уж это точно.

– И это отставание – это следствие не того, что у нас люди мало работают, а в первую очередь отставание наше технологическое и техническое. В первую очередь. Поэтому, на наш взгляд, это все-таки не главный вопрос – иметь возможность 60-часовой рабочей недели, а главный вопрос…

– Вот, видите, господа, не все решается решениями РСПП. Многим это понравится. А то, что все-таки придется что-то делать с технологической базой страны, многим не понравится, но делать все равно придется. Всего доброго.

Пресс-центр

red monitor